Правда, остается невыясненным действительно ли не было у российских властей достаточных сведений (агентурного характера) для преследований профессора Львовского университета, подданного Российской империи, как прибывшего в Россию в начале войны, в том числе и с антироссийскими целями ? Исследователи-историки не могут придерживаться принципа “презумпции невиновности”. И все же, вероятнее всего, это была скорее “жандармская профилактика”, которая на фоне других превентивных мер в условиях военно-патриотического угара не выглядела особенно одиозной. Более одиозным представляются не эти жандармские меры, а “раскручивание дела М.С.Грушевского” в общественном мнении, предпринятого радикально-консервативными кругами , в том числе и представителями науки, например, такими авторитетными учеными как Ю.А.Кулаковский.

Но в литературе о выдающемся украинском историке и политическом деятеле, которую с недавних пор с легкой (ли ?) руки Любомира Винара принято относить к особой научной дисциплине “грушевскознавству”, вопросу о публичной травле уделялось значительное внимание. Несколько в тени, хотя и не без упоминания, остаются попытки (и небезуспешные) оказать всемерное содействие гонимому в облегчении его положения, организаторами которых были петроградские коллеги М.С.Грушевского, в их числе, например, академики А.С.Лаппо-Данилевский и А.А.Шахматов.

Поэтому полагаю, что публикуемая ниже записка, хотя и не содержит в себе новых сведений принципиального характера, однако может послужить укреплению источниковой базы как в изучении биографии М.С.Грушевского, так еще более в исследовании сравнительно малоизученного сюжета: взаимоотношения представителей украинской национальной историографии с представителями российской науки, чья деятельность и самоидентификация вне зависимости от этнической принадлежности не может быть отнесена к украинской исторической науке.

К сказанному уместно добавить, что “Республика ученых” не только недостижимый идеал гуманистов ХУІ века и их последователей в ХУП-ХУШ вв., но и некая реальность, которая зачастую не выдерживала напора со стороны национальных, политических, социально-экономических, религиозных идентичностей, но все же спорадически проявляла себя, даже в экстремальных условиях ХХ столетия.

Публикуемая записка обнаружена в Отделе рукописей Росссийской Национальной библиотеки в Санкт-Петербурге (в период обнаружения – ОР ГПБ им. М.Е.Салтыкова-Щедрина). Фонд № 270. Архив Дьяконова М.А. Ед.хр. 156. Архивное название: “Прошение (профессоров Львовского университета) неустановленному лицу (графу Павлу Николаевичу) о ходатайстве по вопросу о замене высылки М.С.Грушевского в Томскую губернию предоставлением ему права жительства в одном из городов Европейской России”. Записка представляет собою карандашную черновую рукопись на 2-х архивных листах без даты и подписей. В описи фонда нет “легенды” о том, как попала эта рукопись в состав данного фонда. Сам фондообразователь – один из крупнейших историков права (специалист в области руського права) Михаил Александрович Дьяконов (1855 – 1919 гг.), професор Санкт-Петербургского университета. Очевидно, что это ходатайство могло быть написано не позднее февраля 1915 года, так как известно, что М.С.Грушевский был выслан, в конечном счете, в феврале 1915 года в Симбирск, а затем по ходатайству Санкт-Петербургской Академии Наук переведен в Казань (см., например, “Автобиографии” М.С.Грушевского за 1919 и 1926 гг.). Интересно, что в листе использования зафиксировано, что 5.09.68 г. была сделана фотокопия “по заказу 3173 для Белоконя, Киев”.

ПУБЛИКАЦИЯ

В.[аше] С.[иятельст]- во граф Пав.[ел] Никол.[аевич][1]

В виду печальной участи, грозящей проф. Львов[ского] унив.[ерситета] М.[ихаилу]С.[ергеевичу]Г.[рушевскому], мы считаем своим долгом обратиться к Вам с покорнейшей просьбой. [2] М.С. давно работает в области южно-русской истории и стяжал себе почетную известность своими научными трудами, число которых доводит теперь до 549 №№ [3] и между которыми наиболее известны: История Ук.[раины] Руси, - доведенная до 8 томов, История Киевской Руси и История украинского казачества [4], его диссертация о Барском старостве, а также многие других изданий.

Высылка М.С.Грушевского в Томскую губернию самым губительным образом отразилась бы на всем ходе известных его научных работ, а потому мы и решаемся просить В.[аше] Си[ятельст]во не признаете ли возможным ходатайствовать перед военными властями о замене ему высылки в Том.[скую] губ.[ернию] – предоставлением ? [5] в один из городов, где он мог бы продолжить свои научные занятия. [6]

КОМЕНТАРИИ И АРХЕОГРАФИЧЕСКИЕ ПРИМЕЧАНИЯ

Содержание публикуемой рукописи заставляет отказаться от архивистской версии об авторстве профессоров Львовского университета. Теоретически исключить возможность такого ходатайства нельзя (Львов был в это время в зоне оккупации российской армии). Однако все остальное и данные биографии М.С.Грушевского и сам источник не дают оснований связывать его с львовской версией. Нахождение этой рукописи в составе фонда (архива) М.А.Дьяконова нет достаточных оснований, однако М.А.Дьяконов вероятно был одним из активных организаторов ходатайства, что подтверждается косвенно и фактами достаточно близкого знакомства и товарищеских отношений между ними. Например, в одном из писем М.С.Грушевського Александру Сергеевичу Лаппо-Данилевскому, датированном 24.03.1914 г. читаем: “Если увидите М.А.Дьяконова, поклонитесь ему и попросите, чтобы он позвонил ко мне при оказии – тел. 17648, может быть мне удалось [так в тексте – Е.Ч.] его повидать…” (Архив РАН (Санкт-Петербургское отделение). Фонд № 113.Оп.3. № 131. Л.14.).

Попутно заметим, что упомянутая переписка М.С.Грушевского и А.С.Лаппо-Данилевского позволяет наряду с другими интересными сюжетами уточнить и некоторые факты в упомянутых автобиографиях М.С.Грушевского, Так, например, в автобиографии 1926 г. отмечается: “В Симбірську Гр.. проживав до осені того р. (1915 – Е.Ч.), - за проханням Російської Академії восени його переведено до Казані...” Но в письме из Симбирска А.С.Лаппо-Данилевскому от 13.05.1915 г. сам ссыльный в P.S. сообщает: “Мне разрешили переехать в Казань, но я раньше устроился на даче под Симбирском и останусь здесь на лето” (Там же. Л.18). В свою очередь автобиографии М.С.Грушевского могут служить подтверждением и публикуемого ходатайства. В автобиографической заметке 1920 г. отмечается:”Тимчасом Російська академія наук вставилась за мною, щоб мене не висилали до Сибіру, а послали до якого місця де я міг працювати науково, з того не вийшло ні одно, ні друге: вивезли мене під вартою до Симбірську...” Мы видим почти текстуальное совпадение с приведенным вариантом ходатайства.

 Таким образом, есть основания полагать, что перед нами действительно черновик одного из ходатайств петроградских ученых по облегчению участи М.С.Грушевского. По всей видимости, составители стремились не столько к публичному выражению своих позиций, сколько к оказанию действительной помощи пострадавшему коллеге, и поэтому составляли вариант письма, уже имея и предварительные договоренности и разработанный алгоритм действий.